Слоты игровые автоматы играть на деньги Дающие слоты на

Все это неожиданное нашествие наполнило их пустой гулкий дом ощущением праздника. «Вот если бы пройти весь лес,размышлял он, стоя на крутояре,— тихонечко подкрасться и спрятаться за кусты, то можно подсмотреть, как просыпается солнце. Однажды под окном на раките радостно засвиристел скворец. Сладив скворечник, Санька полез приколачивать его на раките. — Он заскользил на животе вниз по корявому стволу.— Я сейчас! Прячась от ветра, я сидел под кручей, а надо мной, на грани луга, торчала какая-то сухая былинка и все раскачивалась и жалобно посвистывала. Я доел консервы, достал из-за голенища большой рыбацкий нож и несколькими ударами пробил в боках и донышке жестяной банки отверстия. И, уходя с реки с порожней сумкой, я не клял себя за «пустой» день, не зарекался, что, мол, хватит, всё, больше не пойду. И буду ходить, даже когда река станет, скованная льдом, и всю зиму и весной, по первым разводьям, круглый год буду ходить. Сначала долго кружились вокруг меня, пока я топтался по песку, а потом вдруг собрались в плотную стаю и улетели. У берега горбится старая вершина, брошенная за ненадобностью. Трепещут листья на ветру и мелькают, то поворачиваясь к солнцу золотом, то серебром изнанки. Преследователи делают крутой вираж и снова устремляются на хищника. Пожалуйста, комнатка свободна: прежний с неделю как уехал. — Я-то в молодости тоже рыбачила, в артелях имела участие. В это время ее даже руками можно наловить: иная так запутается в тине, что только жабрами шевелит. Ну, а цапля и подавно не упустит такого случая: шасть-шасть по воде на своих ногах-ходулях, подойдет к тине и позавтракает готовеньким. Раздается резкий и хлесткий удар, будто по воде со всего маху веслом полоснули. Обезумевшие от ужаса уклейки чуть ли не на полметра выбрасываются наружу. В мае белизна тоже подходит к местам нереста уклеек и здесь жирует, нападая на беспомощных, обессилевших рыбок. Избу укрывал широкой зеленой полой не менее древний осокорь, запустивший корни под завалинку. И чем быстрее мы скакали, тем дальше от нас отодвигалась радуга. Во дворе Санька увидел незнакомого человека в сером свитере, в рыжей лохматой шапке и таких же рыжих меховых сапогах. Смешно надув щеки и глядя в маленькое зеркальце, он бритвой соскабливал с лица густую мыльную пену. Когда же дядя Сергей уезжал надолго, Санька скучал и льнул к матери, и та укачивала его на коленях, закрыв теплой вязаной шалью. Льдины тупо, упрямо бодали пустые стволы старых ракит, и те содрогались до самой макушки. Он только знал, что каждое утро из-за леса поднималось солнце, оно было большое и красное, и Санька думал, что оно спросонья такое. Санька с утра до вечера пропадал на улице и постепенно стал забывать дядю Сергея. Скворец сидел тут же на ветке, охорашивался с дороги и понимающе косил черным глазом на кучерявую щепку. Река вздымалась на стрежне, тяжелыми свинцовыми волнами шумно билась о крутой глинистый берег, и вода под обрывами была мутна от размытой глины. Снимая, я взял его брусковатое тельце в руку, и почудилось, будто в моей ладони зажата маленькая льдинка: так нахолодала эта рыбешка. Он заслужил этого, не обидел рыболова, заставил, хоть один раз за весь день, вздрогнуть рыбацкое сердце, потопив поплавок. На его поверхности цветная мозаика из листьев, занесенных ветром. Тонконогие осинки застенчиво толпятся у опушки, о чем-то перешептываются сразу всеми своими листьями. Коршун, увертываясь от удара, тяжело, неуклюже взмахивает крыльями, сбивается с круга. У нее и перчик горошком всегда в норму оказывается положенным, и лаврового листа ровно столько, чтобы задрожали ноздри от величавого запаха, и луку, и пшена — всего в меру. Вся эта прожорливая братия особенно наседает на уклейку в мае, когда та начинает метать икру и набивается в мелкие травянистые протоки, рукава и заливы. Может, видели: идут против течения рыбешки стайкой, торопливо работают плавничками и вдруг как метнутся испуганно врассыпную! Нет, она не погналась, она только проплыла стороной. А вот ежели подкрадется да ударит серебристо-голубой молнией в самую гущу — тогда беда! В это время и хватает их хищник — и живых и полумертвых. Маркелычева изба уже лет сто подпирала бугор над речкой и за долгий свой век окончательно вросла задней стенкой в землю. Но Евсейка неожиданно резко поворотил лошадь и, лихо гикнув, помчал напрямик, по клеверищу. Евсейка, широко расставив ноги, взмахивал в такт рывкам оттопыренными локтями. Мне в ту минуту почему-то казалось, что стоит пегашке еще малость поднажать, и мы вкатим в огромные радужные ворота. Она перешагнула через хаты и висела над черным силуэтом ветряной мельницы. Позади кузова невиданной машины Санька разглядел красную лопасть пропеллера. — прищелкнул языком Санька и побежал через сугроб домой. В горнице за столом сидел еще один приезжий, Степан Петрович. Как-то раз он выгрузил из аэросаней разлапый сосновый корень, весь вечер опиливал и строгал корягу, и получилась голова оленя с красивыми рогами. В последний раз дядя Сергей уехал перед самой весной. По реке мчались льдины с оборванными строчками лисьих следов и кусками санной дороги. Санька никогда не бывал по ту сторону соснового бора. Санькина мать достала из сундука белый лоскут для парусов. Он стоял на столе на подставке от утюга, будто на стапелях, снова готовый к дальним странствиям. — Без флага кораблю нельзя,— одобрил дядя Сергей.— Только поднимать его еще рано, потому что у корабля нет названия. Злой встречный ветер с самого утра ерошил потемневшую воду реки, будто силился задержать ее течение. Он раз-другой трепыхнулся на крюке, обмяк и недвижно повис. У самого края леса в зарослях болотного вереска блеснуло озерко с темной водой цвета крепко заваренного чая. Их согласный, решительный бросок в вышину похож на взлет двойки истребителей. Бабушка Прасковья умела угодить самому утонченному обожателю ухи. Плывет она мимо затонувшей коряги, плывет — ничего не подозревает. И серая цапля, и зимородок, и утка, и даже ворона не прочь пообедать уклейкой, и каждый по-своему промышляет ею. Налетит да как шарахнет какую сразу наповал, какая, ошеломленная, бестолково вертится. Мы ехали на одинокий огонек, что маячил чуть в стороне от деревни. — Ну, флот-то твой колхозу ни к чему,— вдавливая цигарку в подошву сапога, сказал рыжеватый мужичонка.— На кой он колхозу? Колхоз в Гремучий Яр все лето машины за камнем гоняет. Объяснить это маленькой глупой синичке было очень трудно. Нам нужно было проезжать через село, дорога шла туда задами. Лошадь пустилась в тяжелый галоп, порывисто дергая повозку, из-под копыт летели комья земли, клеверные корневища. Стена Санькиного дома была густо залеплена снегом, будто на улице только что прошлась вьюга. Дядя Сергей был большой выдумщик и всегда что-нибудь привозил из лесу. Но поле было пустынно и белело, как чистый лист бумаги — без единого пятнышка, без черточки. Когда же с пригорков хлынули ручьи и река вздулась и подняла лед, Санька понял, что дядя Сергей больше не приедет. Отмыли под рукомойником корпус и палубу, выстругали новые мачты и прикрутили к ним реи. Он разыскал в ящике швейной машины кусочек красной материи и выкроил флаг. Вчера без толку целый день просидел над поплавками. Только под вечер поплавок на одной из удочек как-то нехотя окунулся, я подсек и вынул пескаришку. Глаз насторожен и жаден: не хочется ничего упустить. И вдруг из затихших трав в небо почти вертикально взмывают две серо-серебристые птицы. По вечерам в маленькой избенке аппетитно пахло ухой или жареной рыбой. Сынишка, не вставая, на четвереньках дополз до кухонного с дверцами стола и заглянул под него. И клюет-то она с какой-то веселой беспечностью: с налету, не разобравшись, берет на самую пустяковую удочку из катушечной нитки, кусочка пробки и даже без грузила. А сколько других неприятностей поджидает уклейку на каждом шагу! Залучат табунок мелочи в какой-нибудь заливчик да такой погром учинят, только брызги летят в разные стороны… Где-то одиноко брехала собачонка да взлетела вспугнутой птицей голосистая девичья песня, чтобы внезапно снова оборваться, упасть куда-то за садами… — А по мне, в колхозе флот заиметь,— встрял в разговор Маркелыч флотская душа.— Вот бы сразу и польза завиднелась. — передразнил Маркелыч.— Ты, ядреный якорь, много-то во флоте разбираешься? Вот ее передний правый рукав шагнул на улицу села, белые хаты вдруг запестрели, становясь на мгновение то нежно-голубыми, то изумрудными, то вспыхивали золотом, чтобы тотчас залиться багрянцем. Диковинная машина была вся запорошена снегом: и опальные окна, и ребристые бока, и огромная фара на кончике длинного, как у моторной лодки, носа. После ужина дядя Сергей и Степан Петрович садились за карты и чертежи. Пока мать готовила обед, Санька и дядя Сергей взялись за ремонт судна. Здесь были и ярко-синие звездочки дикого цикория, и белые крестики ярутки, и даже нежная веточка полевой фиалки драгоценности, оброненные улетевшим летом. Дед рад случаю промяться, а потому и суетлив и болтлив без удержу. Иду, как в картинную галерею, еще раз взглянуть на давно знакомые полотна, что ежегодно выставляет напоказ золотая осень. Теперь, со стороны, он еще больше похож на вражеский бомбардировщик… — А я вот ухожу домой,— сказал я вслух, завязывая рюкзак.— Поеду в город, на работу. » И вид у уклейки тоже легкомысленный: хрупкая, плосконькая, в зеркально-сверкающем наряде, с большими черными зрачками в радужной оправе. Принесут домой да и швырнут низку в угол: мол, кошка съест. Эти полосатые разбойники не прячутся в засаду, как щука, а нападают целой шайкой — с шумом, гиком, стараясь побольше паники нагнать. Было слышно, как торопливо тарахтел движок: должно быть, сегодня в отрадненском клубе показывали кино.

Лохотрон на Саратовском автовокзале как и везде собственно.

И действительно, радуга медленно, не забегая вперед и не отставая от нас, двигалась параллельно дороге, продолжая упираться своим левым концом в затерявшуюся в зарослях речушку. — Уже, поди, и до дяди Сергея долетели,— прикидывал он. Однажды, возвращаясь из школы, Санька увидел под окнами своего дома нечто совершенно непонятное: не самолет, не автомобиль. Потом дядя Сергей шел раздувать самовар, который он чудно называл «ихтиозавром». Его корпус, выкрашенный белым, покрылся рыжей илистой пленкой. — Спустился к реке, чтобы подлить воды в радиатор.— сказал дядя Сергей.— Гляжу, плывет! И вся эта поляна, окаймленная молчаливым, обнаженным лесом, выглядит совсем по-летнему. А потом, возвращаясь домой, я собрал еще несколько разных цветков и связал из них маленький букетик. Срубишь, глядь — то комель искривлен, то вершина раздвоена. Лохматая шапка подстреленным тетеревом мелькает над кустами: одно ухо обвисло, другое, отвернутое, вскидывается при каждом шаге. А она перелетает с дерева на дерево и поносит меня на весь лес. Но вот коршун оставляет плёс, широким полукругом перемещается в заречье и повисает над старицами и луговыми болотцами. Наконец звуки шагов затихли, растворились в ночной тишине. Ударилось о козырек моего картуза, часто застучало по листьям над головой. Иные устраивают себе жилище с нарами, маленьким оконцем, с керосиновым фонариком под потолком. Этим летом я не строил себе привады, а пользовался старой, хорошо обжитой, которую уступил мне товарищ на время отпуска. Под вечер как ни в чем не бывало прилетела моя печальная царевна и доверчиво уселась на хворостину. Полетят твои оранжевые и голубые перышки над рекой. Глядя, как уклейки смело шныряют у ног купальщиков, устраивают шумную возню вокруг брошенной корки или, выпрыгивая из воды, всплескиваясь и сверкая, наперегонки гоняются за мошкарой, говоришь себе: «Вот кому весело живется! Одни только ребятишки сотнями нанизывают на кукан, так просто, ради озорства. Село, спрятанное туманом, угадывалось лишь по одиноким огонькам да по звукам. Несколько деревьев, тесной группой стоявших на берегу, укрылись за пестрой лентой, и каждое приобрело оттенок того цвета, какой пришелся против него. — приподнялся на колени Евсейка.— Вон уже на село набежала! Вот если бы я раньше догадался, пока она к селу подходила, тогда бы успел. Ее и на автомашине не догонишь, и посади тебя на самолет — все равно не поймал бы. А когда навстречу попался кто-то из здешних ребятишек, он придержал лошадь и настороженно спросил, будто разыскивал пропавшую корову: — Послушай-ка, у вас тут по улице радуга не проходила? Издали вся стая походила на обрывок черной нитки, которая, плавно изгибаясь над зубчатой стеной леса, то провисала качелями, то вытягивалась в ровную линию. Они снимали в передней пахнущие морозным ветром шубы и шапки, и Санька поливал им на руки из кувшина. По всему было видно, что кораблик находился в долгом и трудном плавании. Саньке даже не верилось, что в его руках такой необыкновенный корабль, он даже покраснел от счастья. Будто лето, поспешно улетая, случайно обронило одну из своих светлых страничек. Я нагнулся и выпутал из травы жестковатую кисточку душицы, усыпанную нежно-лиловыми венчиками. Летом же в густой зелени трудно высмотреть подходящий строй. Дед Проша вызвался показать место с хорошей лещиной. Голенища его резиновых сапог гулко шлепают по тощим икрам. А он все кружит и кружит, настойчиво и нахально сверля глазами пески и травы, камыши и тихую гладь воды. Было слышно, как под его ногами шуршала трава, хрустели ветки. По лесу тревожной волной, будоража листву, прокатился ветер. Потом что-то упало в котелок, всплеснув в нем воду. И когда случается быть на берегу реки, не премину после доброй ухи попить в тишине ночи чайку вприкуску. Тут же, в трех-четырех шагах, на берегу сооружают укрытие от дождя шалаш или землянку. Укладывая рюкзак, он давал мне последние наставления: — Не забывай о прикорме. Потому и привадой называют, что к ней рыбу приваживают. А вместо той, на которой любил сидеть зимородок, воткнул длинную ветку лозы. На фоне полыхающего заката отчетливо вырисовывалась сиротливая фигурка птички. Уклейку — эту вездесущую крошечную, не больше пальца, рыбешку, считают самым веселым и беззаботным существом в наших среднерусских речках. Повозка, съехав с пристани, бесшумно покатилась по сырой упругой луговой дороге. В лугах поскрипывал коростель, и было похоже, будто не птица кричит, а какой-то полуночный плотник пилит тупой ножовкой сухую упругую дранку. Я, милок, семь годов в Балтийской эскадре прослужил, полсвета обошел, в Цусимском сраженье участие принимал. — Да уж слыхали,— буркнул рыжий.— На угольном складе плавал. Да меня, можа, командующий к «Георгию» хотел представить. Ну мы, значит, и остались барахтаться посеред моря-океана. Путаясь в полах дождевика, он подошел к коновязи, размотал вожжи, зачем-то пнул раз-другой сапогом переднее колесо, потом подобрал с земли клевер и сложил его в телегу. Евсей передал мне плащ, которым укрывался его брат, и мы поехали. И, может быть, оттого, что радуга была так близко, она казалась необыкновенно яркой и широкой. Потому что, когда мы въехали в село, он пристально осматривал стены хат, по которым прокатилась цветистая полоса радуги. Санька глядел вслед птицам долго и завистливо, как гусенок с перешибленным крылом. Никакой реки он не увидел и смущенно сказал: — Ее снегом замело. Санька еще издали замечал в поле рыскающий луч света, который отбрасывала фара, и, радостный, бежал домой: — Мам, едут! Это был трехмачтовый кораблик с килем, форштевнем, каютами, бортовыми шлюпками. Где-то он плавал, гонимый ветрами, встречал закаты и восходы, боролся с непогодой, какие-то видел берега… Вот ведь как бывает в природе: уж и октябрь на исходе — глухая пора дождей,— и совсем где-то рядом затаилась зима,— и вдруг на границе нескончаемых осенних дождей и зимней вьюги затерялся такой светлый, праздничный денек! Зимой до орешника не доберешься: метровые сугробы по кустам наметены. У орешника такая особенность: начинает ронять лист с самых высоких побегов. » За ее болтовней не заметил, как и на человека наехал. И хотя нарушен не мой покой и мне решительно ничего не угрожает, но почему-то тоже становится неуютно от повисшего над землею черного силуэта… Мы молча глядели, как по углям пробегали последние огненные судороги. Я остался сидеть у костра и, вытянув шею, прислушивался к удаляющимся шагам товарища. — сердито сказал он.— Возьми в моей сумке клеенку, накройся. Так мы пили по очереди, экономно откусывая сахар и смакуя каждый глоток чудесного напитка, изгоняющего дрожь и щенячье желание скулить. Мы выкупались в реке, смотали удочки и бодро зашагали домой. И то ли оттого, что я впервые возвращался домой с такой добычей, или потому, что я наконец-то «хлебнул» ракитового чая и отныне мог считать себя бывалым рыболовом, только мне снова захотелось горланить и кувыркаться. Я теперь хорошо владею искусством варить настоящий рыбацкий чай. Забивает в дно реки у берега полукрутом колья, оплетает их лозой, а пустоту внутри засыпает землей. Особенно когда рыбак обложит приваду зеленым дерном, а забитые колья пустят молодые побеги. На тихой предвечерней воде заходили круговые волны, удивившие одураченного ястреба. Отвел лодку к мельнице для присмотра, уложил в заплечный мешок вещи, смотал удочки. Я снял кепку, помахал моей царевне и от всей души пожелал отыскать серебряный ключик. Я больше не возражал, боялся обидеть гостеприимного старика. Где-то, должно быть в луговом болотце, укутанном туманом, нехотя, будто сквозь сон, квакали лягушки. Тряся перед самым лицом рыжего клокастой бороденкой, в которой застряла рыбья косточка из ухи, он зашипел гусаком: — Ах ты, ядреный якорь, загни тебя в котелку! — Угольной глудкой трубу сбил на японском броненосце,— пояснил кто-то из темных сеней. Дед растерянно развел руками, ошалело повертел головой, потом хлопнул себя по коленкам и тоже захохотал: — Ведь придумают, черти окаянные! — Ну, значит, шарахнули по нашему «Илье Муромцу» торпедою. Гляжу, наше корыто выпустило из нутра пар и развалилось пополам. Увидев хозяина, она шевельнула сизыми отвислыми губами, будто спрашивая: «Скоро ехать-то? Евсей, видимо, решил, что и в самом деле ожидать нечего. Телега запрыгала на рельсах, потом покатилась по мощеному спуску вниз, опять в непролазное месиво раскисшего чернозема. — спросил Евсейка, будто извиняясь за то, что его родные места выглядели сейчас так уныло.— Благодать у нас какая! Она выходила откуда-то из прибрежных кустов и, сделав широкий, будто проведенный гигантским циркулем, полукруг, упиралась другим концом, километра за три, в сады какой-то деревеньки. А такой пышной и праздничной, как эта, не приходилось видеть даже летом. Ее концы упирались в землю не далее как в километре. Кажется, Евсейка не понял моих объяснений или не хотел верить в них. Гуси всегда летели в одну сторону: из-за домов наискосок через реку и поле к далекому лесу. Санька забрался на стул, растерянно оглядел пестрый лист. Утром Санька выбежал на улицу и внимательно оглядел снег. Так они уезжали каждое утро и возвращались, когда становилось совсем темно. Тут я тебе одну штуку привез.— Дядя Сергей порылся в машине.— На-ка, держи! Санька держал в руках кораблик так осторожно, будто это было живое существо, живая, трепещущая птица. И совсем не удивительно было слышать, как где-то в траве стал настраивать свою скрипочку кузнечик. Шишкина В пору листопада я хожу в лес запасать удилища из лещины. Смолкла, не тенькает в куге камышевка, куда-то незаметно увела свой шумный выводок утка. Убежать он никуда не мог, разве только в столовую незаметно прошмыгнул. Не меньше часа всей семьей лазали на четвереньках по полу, по нескольку раз заглядывая во все углы. — А хворост-то весь пожгли,— сказал он, шаря рукой в том месте, где был сложен сушняк. Так хорош, что я глотнул еще два раза и только потом передал котелок. Но буквально на секунду раньше зимородок голубой стрелой вонзился в воду. — Что было, то было,— согласился Маркелыч, подсаживаясь снова к самовару. Тот неторопливо поставил блюдечко на стол, смахнул с груди крошки от бублика и удивленно посмотрел на меня. У коновязи, склонившись над недоеденной охапкой клевера, безропотно мокла Евсеева лошадь — рыжая, в белых заплатах кобылка. Пегашка приняла это на свой счет, налегла на упряжь, забряцало колечко на дуге, отсчитывая торопливые лошадиные шаги. От нечего делать я следил, как дождевые капли, появляясь на верхнем краю капюшона, катились вниз, нагоняя друг друга, сталкивались, а слившись и окончательно отяжелев, шлепались ко мне на колени. Проснулся я оттого, что кто-то дергал меня за рукав. Вверху же, над ликующей долиной Тускари, висела радуга — огромная, расцвеченная пестрыми лентами арка. — Все равно…— И я стал объяснять Евсею, почему мы не догнали радугу. И сыпались на землю их сдержанные, озабоченные вскрики. Протирали рукавичками окна, почтительно притрагивались к алой лопасти пропеллера, пролезали под днищем. Санька с любопытством следил за их непонятным занятием. — сказал дядя Сергей.— Покажи-ка нам на карте свою реку. Мотор завыл, в окна швырнуло снегом, и вскоре был слышен лишь отдаленный рокот, который постепенно совсем истаял. С обрыва было видно, как лыжни сбежали по крутому спуску на реку, пересекли ее поперек, выбрались на тот берег и ровными голубыми линиями умчались по чистому снегу к далекому лесу. » — думал Санька, щурясь от солнечной белизны и силясь проследить как можно дальше стремительный росчерк лыжни. Ну что ж, и это неплохой подарок для моей доброй старушки. Я присел на пень, снял кепку, подставив голову теплу и свету, и набил свою трубочку. А теперь, отогревшись, неловко, скачущим полетом запорхала над поляной. «Валялось,— соврал я,— подобрал, чтобы не пропадало». Только посмотрел стылыми ледышками, покачал головой и заковылял прочь. Плёс затих, затаился под этим неслышным скольжением недоброй птицы. Мы с сыном сидели на полу и, недоуменно глядя друг на друга, гадали, куда запропастился ежик. И опять мы вступали в сумрачный и гулкий коридор плотно стоящих древесных стволов, голых почти до самых верхушек. Мир разделился на две части: одна — маленький освещенный пятачок с костром посередине, все остальное черное небо, черная вода, черный лес. Когда доели картошку, Алексей достал из сумки котелок и зачерпнул им из речки воды. Чай пах дымом, горелым деревом, вязал язык, немного горчил, но все-таки был удивительно вкусен. Посидела, посидела моя царевна на удочке, тоненько пискнула, будто всхлипнула, да и полетела вдоль берега, часто махая крылышками. Злая колдунья послала на мою царевну смерть в облике пернатого разбойника. Я видел, как в воздухе мелькнули в молниеносном ударе когтистые лапы хищника. Расскажи лучше, как тебя японцы по заднему месту секли.

Дубинин Андрей Валентинович. В поисках Рая!

— Экий ты, Афанасий, раскоряка: на дерево не можешь залезть. За ним сидел низкорослый человечек в дождевике с откинутым капюшоном, из-за которого виднелась стриженая макушка. Мелкие бусинки пота высыпали на его чуть вздернутом носу. Мне нужно было в Свободинскую МТС, как раз в те фетовские места, и я спросил паренька, не ходят ли туда машины. Мы выпили еще по стакану чаю, потом Евсейка отправился посмотреть погоду. Полынь, высохшая за лето, после дождей настоялась влагой, размякла и остро пахла. — сказал возница, втягивая носом душистую горечь, и стегнул по траве кнутом. Вспыхнула бегучим пламенем придорожная лесополоса, рассыпанной ртутью дождевых капель засверкал широкий луг, а за ним на той стороне, на крутом косогоре, пожаром загорелись окна большого особняка. А они то резко темнели, когда пролетали под влажно-белым весенним облаком, то вдруг сами ослепительно белели чистым, обдутым ветрами пером, когда окунались в солнечные лучи, в голубое бездонное разводье между облаками. Приходится подчиняться.— У нас теперь квартиранты на постое,— сказал Санька.— А это их машина. Вечером дядя Сергей и Степан Петрович расстелили на столе большую карту, всю исчерченную кривыми, причудливыми линиями, и стали вымерять что-то блестящим циркулем и помечать цветными карандашами. Яркий свет полоснул по окнам, и на миг стали видны до последней прожилки морозные веточки на стеклах. Потом нашел еще такой же счастливый пень, еще и вскоре пожалел, что не взял с собой корзины попросторней. И не подумаешь, что по этому голубому небу с высоко плывущими перьями прозрачных облачков только вчера ползли косматые серые тучи. Вон с березового пня слетела бабочка, темно-вишневая, со светлой каемкой на крыльях. Она выползла из своего укрытия на солнце и грелась на теплом срезе дерева. Полушубок в заплатках, из дыр не овчина, а вроде как мох торчит. Прикинул я: наша деревня напрямик будет, значит, Сухой Дол по левую руку. Поклонился старичок, а сам на срубленное дерево глаз скосил. Мы, тогда еще мальчишки, вот как этот кулик, с неосознанной тревогой вглядывались в небо, такое же ясное и привычное. Он больше не суетится над шахматной задачей моих следов, он замер и, вскинув голову, вглядывается в небо. Иногда над темной болотной зеленью вспыхивали огненно-желтые факелы цветущих ирисов. — спрашивал я, все время отставая от своего товарища. Лес шагнул к самому огню и остановился, задумавшись и распростав над костром черные лохматые лапы своих ветвей, будто грея их. Я заискивающе поддакивал, обрадованный разговором, который хоть немножко рассеивал ночные страхи. Да и сами мы походили на полинезийцев — голые, с растрепанными мокрыми волосами, с разрисованными печеной картошкой лицами. — Сни-м-м-май к-ко-телок,— в ответ защелкал чубами Алексей. Я подул на воду, сгоняя сор к другому краю, и тоже отхлебнул. Вот и летает она над рекой, грустная и скорбная, ищет и никак не может отыскать заветный ключик. Ястреб уже вытянул вперед голенастые ноги, распустил веером хвост, чтобы затормозить стремительный разлет и не промахнуться… Хоть бы, думаю, смерть геройскую принять, а то так — ни за понюшку табаку. Среди всей этой весенней суматохи слышно, как на той стороне улицы, у ворот промысловой кооперации, толстенький, хрустящий хромом Степан Степаныч посылал своего сторожа разорять грачиные гнезда. Я попросил себе чая и направился к дальнему столику. Он с деловым усердием дул на блюдечко, покоившееся на растопыренных пальцах. Дождь все еще не переставал, хотя уже измельчал и обессилел. За околицей дорога раздваивалась, лошадь сама свернула влево и, выбирая путь полегче, пошла не промеж разъезженных и залитых грязью колей, а по обочине, густо поросшей осотом и полынью. Его золотистые лучи-ресницы простерлись над мокрой, озябшей землей и своим прикосновением вновь вернули природе смытые дождями краски. — рассердился Евсейка.— Был тут и не видел.— И маленький возница в сердцах хлестнул вожжами пегашку. Санька сидел на перевернутой лодке и, запрокинув голову, тянулся глазами к этим большим усталым птицам. Ничего не поделаешь: машина стояла перед Санькиным домом. Я осторожно срезал их все сразу, не разъединяя, и положил в кузовок. Чьи-то невидимые глаза, чей-то разбойный замысел кружат над мирными берегами. Память воскресила зловещую букву «Т» над растерянными и беззащитными улицами. Местами под ногами чавкала вода, суходольные растения сменялись зарослями стрелолиста и осоки, среди которых виднелись бело-розовые цветы ядовитой частухи. Вскоре на песчаной косе вспыхнул и весело заплясал огонь, от которого еще больше загустели сумерки. И вот уже в полосу света шлепнулось черное извивающееся тело соменка. Алексей посадил соменка на кукан и опустил его у берега в воду. Алексей, не остывший от возбуждения, рассказывал, как он подсек, а потом выволок соменка. Дождь усилился, гулко и четко забарабанил по клеенке. — Давай, братуха, плясать, а то позамерзаем к чертовой бабушке. Мы вскарабкались по мокрой глине на кручу и ощупью, боясь напороться на торчащие сучья, побрели в чащу. Зато, вернувшись с охапкой дров, мы с наслаждением отогревали свои закоченевшие тела, чуть ли не давая пламени лизать наши животы. В посветлевшем лесу мы наломали ракитовых веток и разложили такой костер, какой разжигали в старину полинезийские дикари в дни своих самых торжественных праздников. В котелке плавал уголь, подпаленные листья и еще какой-то мусор. А печальна царевна-птица оттого, что баба-яга забросила в реку серебряный ключик, которым отмыкается кованый сундук. Овладев этим словом, царевна-птичка снова станет царевной-девушкой. Я сидел у шалаша, греясь на солнце после едкого утреннего тумана. В тот же миг над камышами быстро-быстро замахал крылышками зимородок. — вырвалось у меня.— От такого разбойника на крыльях не спасешься. Слишком верна была добыча, чтобы отказаться от погони. Забагрили нас, как рыбу, выволокли — да и в темный отсек. Зима отступила в сады, укрылась за сараями и заборами и только по ночам осмеливалась на вылазки, перехватывала морозцем ручьи, эти неутомимые связные весны. Одержимо, разноголосо дудели автомашины, наверно оттого, что улицы полны народу. В маленьком зале пережидали ненастье несколько пассажиров и провожающих. Буфетчик погасил свет, в окна заглянуло запоздалое серое утро. Пока я дремал, откуда-то набежавший ветер расслоил на западе тучи, и к длинной, вполнеба, щели прильнул немигающий глаз солнца, будто желая подсмотреть: стоит ли ему завтра сиять или спрятаться еще на денек? Они толпились между двух узловатых корневищ, совсем как озорные ребятишки, выбежавшие погреться на завалинке. Она кружит над плёсом, недвижно распластав крылья, и, когда наплывает на солнце, по прибрежным пескам мелькает быстрая тень. Для меня же этот черный силуэт вдруг отпечатался вражеским разведчиком. Гигантские лопухи, под листьями которых можно укрыться от дождя, красноватые зловонные стволы болиголова, цепкие лозы дикой малины были густо оплетены хмелем, вьюнком и еще какими-то ползучими травами. Мне тоже не терпелось поскорей забросить удочку, но Алексей прогнал меня собирать хворост для костра. Над огнем, шарахаясь из стороны в сторону, проносились летучие мыши. Я ворочал головой, боязливо ловя непонятные мне ночные звуки. Дым, словно собака, то ласкался к нему, то лез в мое лицо. Но отодвигаться подальше, в холодную темень, не хотелось. Алексей мгновенно вскочил на ноги, шмыгнул в темноту и затаился у берега. Алексей рванул удилище, вода под берегом заплескалась. Ели с аппетитом, пачкая лица обгорелой кожурой и хрустя запеченными корками. Целое озеро ледяной воды, скопившееся на клеенке, хлынуло на головы. Будто затем только и лил, чтобы промочить нас до нитки, дождь постепенно стал утихать. А когда огонь грозился снова погаснуть, оставляли рубахи у костра на полке и голые шли в лес, под холодный душ дождевой капели. Я достал свой сахар, заранее откусил от него маленький кусочек и принял в озябшие ладошки закопченную посудину. Он вскинул на плечи рюкзак, поправил сбитую лямкой кепку и вдруг взял меня за рукав: — Да, чуть не забыл. Одежда на птичке так и осталась царская: из золотой парчи и голубого атласа. Он, видно, и не заметил, что на привале появился новый хозяин. Они уже покинули родную реку и тронулись в далекий и трудный путь. Хищник стремительно мчался к реке, прижав к бокам свои сильные крылья. Но, увлеченный преследованием, ястреб не обратил на меня внимания. Рушились, подточенные солнцем, снежные валы и крепости, воздвигнутые ребятишками, в лужах терпели бедствие бумажные флотилии, дымились очищенные от снега крыши; невесть когда появившиеся грачи, словно минеры, озабоченно прощупывали длинными белыми носами побуревшие дороги. Не разбирая, я пошел напрямик по одной из этих световых дорожек. Крупные капли, срываясь с карниза, хлестко разбивались о бронзу, отчего колокол чуть слышно звенел, будто жаловался на непогоду. Он рассказал, что возил к поезду брата, который приезжал в отпуск с целины. — Давай, знаешь…— задумался он.— Давай назовем вот как… На одном из них я обнаружил веселую семейку рыжих тонконогих опят. Я оглядываю небо и замечаю в ясной полуденной синеве черную букву «Т». Сейчас бы эти сомята, величиной чуть побольше столовой ложки, вызвали чувство жалости к ним. И вот однажды, снимая с крыши сарая связку удилищ, Алексей крикнул: — Айда, скажи матери, что, мол, Алешка берет тебя на рыбалку. Растения, будто наперегонки, тянулись кверху, стараясь оттеснить друг друга, вырваться на простор, к солнечному свету. Потом достал из сумки колокольчик, сделанный из обрезка гильзы от охотничьего ружья. Ночью поплавков не видно, поэтому о поклевке должен оповестить сторожок. Он выкапывал из углей картошку, накалывал ножом, пробуя, не испеклась ли, и готовую зарывал в холодный песок, чтобы немножко остыла. Я вспомнил про кусочки сахара в кармане и сказал: — Я свой сахар съем, ладно? Вдруг жерди, воткнутые в обрыв, наклонились, и все наше шаткое сооружение рухнуло. Боязливо, пять за пядью ощупывал я подножия деревьев, то и дело задевал тонкие стволы молодой поросли, и на меня каскадом сыпались холодные дождевые капли. Дрожа всем телом и окончательно потеряв дар речи, мы сушили над огнем мокрую и грязную одежду. О том, как ее заколдовала злая баба-яга и превратила в птичку-зимородка. Он уносил их в свою глубокую нору-темницу, вырытую в обрыве. По утрам над рекой больше не летали веселые ласточки-береговушки.

Игровой автомат Jack and the Beanstalk - Играть онлайн в Клубе.

После многодневной осады весна ворвалась в город и вела жаркие уличные бои. Через исхлестанную дождем лужу протянулись зыбкие отсветы станционного здания. Не нравятся мне эти морские орлы,сказал дядя Сергей. — Есть…— тихонечко, почти шепотом, проговорил Санька. Только к полудню я набрел на старую порубку, заросшую травами и древесной порослью, среди которой то здесь, то там чернели пни. На другой день, когда я снова пришел на этот плёс, крохали не улетели. Но он не повернул за сносимой течением птицей, а, не меняя направления, зашлепал дальше. Догнав птицу, спаниель схватил ее за крыло и, все так же высоко над водой неся голову, поплыл обратно. Он выбрался на берег рядом с моими удочками, положил птицу на песок и стал отряхиваться, обдав меня дождем холодных брызг. Кулик замирает, так и не опустив поднятую было для очередного стежка лапку. — Ведь не иголка же это,— возбужденно всплескивает руками сын.— А тысяча иголок сразу! Алексей уже ходил с ребятами в ночное и нередко приносил в своей холщовой сумке головастых скользких сомят. Ведь мне разрешалось ходить на рыбалку только днем, и обычной моей добычей были пескари и уклейки. Алексей осторожно, чтобы не уколоть пальцы, взял подсеченную головку колючки: — А знаешь, почему ее татаркой зовут? Редкие травы, блеклые и тощие, безнадежно тянулись вверх. Иногда коровьи следы выводили на открытые поляны, поросшие такими буйными травами, что шагавший впереди Алексей скрывался в них с головой, видны были только кончики удилищ, перекинутых через его плечо. Алексей осмотрелся и выбрал место, где обрыв сменился пологим песчаным спуском. Алексей размотал самую большую удочку, наживил воробья. Мы воткнули в обрыв две палки, привязали между ними клеенку и залезли под нее. Песок под нами намок, он лип к босым ногам, к одежде, неизвестно как попадал на зубы. Делать нечего: надо было становиться на четвереньки. И у меня стала складываться сказка про красавицу царевну. Как-то прилетела моя пичужка на приваду, как и прежде, уселась на удочку и стала думать свою думу горькую. Изредка он нырял в воду, но вместо заветного ключика попадались мелкие рыбешки. Вдруг с юга потянуло влажным теплом, отпотели окна в доме, и по стеклу, прокладывая путь сквозь матовую морось, побежала робкая струйка. Он давно ожидал, когда я, наконец, начну собираться. Трубач понимающе тявкнул густым, сочным баском, и в буфете зазвенела посуда. — Ну и дела,— покрутил головой Афанасий.— Пристал: лезь на дерево, да и все тут. Вот уже третьи сутки сыпал изнуряющий октябрьский дождь. В ответ паровозик жалобно свистнул, устало выдохнул пар, и мутные, в дождевых потоках, квадраты вагонных окон медленно проплыли мимо. Он никак не мог себе представить, какая она бывает, эта мечта. — спросил дядя Сергей.— Есть у тебя какое-нибудь самое большое желание? — Хочу поглядеть, как солнце просыпается,— смущенно пробормотал Санька. У каждого человека есть свое самое большое желание. Без него нельзя, вот так же, как чайке нельзя без крыльев. Лицо его стало серьезным, и только царапина на щеке и синее пятнышко от чернильного карандаша на нижней губе несколько не соответствовали параду. Вытирая рушником тарелку, она глядела то на дядю Сергея, то на своего сына, улыбалась, но губы почему-то дрожали, а глаза ее блестели так, будто она только что крошила сырую луковицу. На дне моего кузовка перекатывались всего три-четыре поздние сыроежки с темно-лиловыми широкополыми шляпками. А вчера на глухой лесной плёс за деревней Гуторово опустилась пара крохалей — пролетные гости с далекого севера. Вскоре спаниель был уже на том месте, где только что гуляла пара крохалей. Чанг встряхнул длинными лохматыми ушами, остановился, поводя носом, и круто повернул влево. Из кустов вышел хозяин собаки, грузный, круглолицый, с ежиком седых усов, он одет в короткий стеганый ватник, на ногах высокие болотные сапоги. Я воспользовался случаем, чтобы рассмотреть крохаля. Недоверие природы унижает человека По чистым пескам отмели проносится расплывчатая тень. — спросил сын и, не дожидаясь моего ответа, соскочил с кровати, побежал обследовать сапоги. Дело было давно, когда мне минул восьмой год, а моему соседу Алексею одиннадцатый. И верно, когда на пути встречались метровые, усыпанные острыми шипами кусты татарок, мы, поджав босые ноги, с гиком проносились над их красными шапками или с размаху подрубали комлями удилищ. В лесу даже днем было сумрачно от непроницаемого полога из веток и листвы мелколесья. — Лески не оборви,— предупредил Алексей, ступая на тропинку, протоптанную коровами. Над ним по самому краю вилась протоптанная рыболовами дорожка. Лес ронял на воду длинную тень, достававшую почти до противоположного берега, отчего река казалась глубже и таинственней. Охотясь за ними, то и дело плескалась мелкая рыбешка. Рядом, с корневищ, свисающих с обрыва, тоненькими струйками стекала вода. Казалось, она уронила что-то на дно и теперь, опечаленная, летает над рекой и разыскивает свою потерю. На пустынной реке, когда живешь так невылазно, каждому живому существу рад. Будто это и был тот самый ключик, который она так долго искала. Зимородок прилетал и прилетал и все был так же молчалив и невесел.